ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ

Мы остались вдвоем. Какое-то время сидели на кухне и пили чай. Старик довольно неловко, так что вопрос исчерпывался одним-двумя словами, расспрашивал о моей жизни, в томительных паузах одобрительно кивал большой и лохматой, точно у кавказской овчарки, головой.

– В школе хорошо учился?

– Нормально…

– А в институте?

– Тоже нормально.

– На инженера?

– Да…

– Хорошая специальность… А дядю ты любил?

– Любил…

Густые сизые кудри Тимофея Степановича взмокли и свалялись. Лоб покрылся потным блеском, так же как и нос в сиреневых прожилках, крупный и пористый. На небритых щеках соляными кристалликами топорщилась седая щетина.

На вид Тимофей Степанович был еще крепок, но в ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ плечах уже пробивалась костлявая старческая худоба. В моменты задумчивости он языком гонял во рту вставной мост и ловко возвращал его нижней губой на место.

Напившись и отставив чашку, он сидел, сцепив жилистые кисти с желтыми, как сырные корки, ногтями, и смотрел прямо глазами, полными бесцветной голубизны.

Я понял, моя первая специальность инженера ему понравилась, а вторая – режиссер – вызвала скорее недоумение, которое он поспешил компенсировать, упомянув мою доблесть в поединке с библиотекарем гореловской читальни.

– Страшно было? – вдруг спросил он. – Я вот хорошо помню первый настоящий страх. В апреле сорок четвертого, мне тогда семнадцать только исполнилось, первую неделю на фронте…

Я ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ приготовился к поучительной военной истории, но Тимофей Степанович неожиданно, минут на пять, замолчал, словно ушел вместе со своей историей под воду, потом вдруг вынырнул со словами:

– А после войны в депо механиком работал, женился, двоих сыновей вырастил, разъехались они, давно вестей не было. Обоим-то под пятьдесят, сами небось скоро дедами станут. Жена умерла пятнадцать лет назад. Почки у нее больные были…

Он вздохнул, помусолил какую-то мысль обветренными, точно в мозолях, губами:

– Тяжело мне что-то, Алексей, выдай-ка ты мне Книгу, пойду хоть почитаю…

Книга Памяти, уже извлеченная из стального футляра, лежала на дядином письменном столе, и Тимофей Степанович сам ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ мог взять ее – видимо тут начинались мои обязанности библиотекаря. Я сходил в комнату и принес ему Книгу. Старик с благоговением принял ее в свою ладонь, чуть поклонился, как бы прощаясь и благодаря одновременно, и удалился в дядину спальню, прикрыв за собой дверь. Вскоре оттуда донеслось его приглушенное бормотанье.

Как большинство читателей, за исключением семьи Возгляковых, Тимофей Степанович был одинок. Родом он был из Свердловска. В громовский мир попал восемь лет назад, по знакомству. Человек, работавший с ним в депо, состоял в читальне, он и поручился за Тимофея Степановича. Старик подходил по всем параметрам – вдовец, герой войны, мужественный и простой ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ человек. Первая его читальня распалась из-за похищенной Книги незадолго до невербинской битвы, почти все читатели погибли. Сам Тимофей Степанович тоже принимал участие в том знаменательном сражении – был в ополчении. Когда из прежних читален во множестве образовывались новые, Тимофея Степановича пригрели широнинцы…



Старик читал Книгу, я же был предоставлен самому себе. Тогда мне казалось, что я переживаю самые страшные времена. Сделалась постылой квартира, все в ней олицетворяло тоску, несвободу и страх. Гадок был гобелен с олимпийским мишкой, отвратителен вишневый сервант с зеркальным, множащим бокалы и тарелки, нутром, ненавистны проигрыватель, пластинки. Некуда было бежать, и просить о помощи тоже было ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ некого.

Я вышел на балкон. От взгляда на хозяйский тлен – доисторические банки и клеенки, рассохшийся табурет, шкафчик без дверок – хотелось завыть, посыпая голову пеплом и окостеневшими окурками из прожженной пепельницы. Из моего заточения я смотрел на унылый от дождя, облезлый пейзаж – далекие вымокшие высотки, мусорный перелесок.

Я допил остатки коньяка, но не захмелел. Включил на кухне телевизор, негромко, чтобы не помешать Тимофею Степановичу. Показывали «Балладу о солдате», и под черно-белые кадры я совсем расклеился.

Когда стемнело, в спальне бормотание сменили долгие захлебывающиеся хрипы. Первая мысль была, что старик умирает. Он полулежал на кровати, подложив под спину подушку ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ, уронив на плечо голову. Лицо его было каким-то мягким и бескостным, словно подтаявшим. Нижняя челюсть безвольно отвисла. Дышал он резко, тяжело и судорожно, производя эти умирающие страшные звуки. Под веками ходили ходуном глаза, как если бы Тимофей Степанович дико вращал ими. Я уже хотел вызвать «скорую», но прежде я увидел зубной мост, лежащий рядом с Книгой. Этот маленький, желтоватый, в слюне протез почему-то успокоил меня. Тимофей Степанович предусмотрительно вынул его. Что-то подсказывало, что старик все-таки переживает не сердечный припадок. Постепенно хрипы стали глуше и сменились нормальным дыханием. Глаза тоже унялись, и из-под век ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ просочилось несколько бледных слезинок. Тимофей Степанович втянул воздух носом, заворочался. Чтобы не смущать его, я поспешил покинуть комнату.

После чтения Тимофей Степанович долго умывался, и лишь потом зашел ко мне в гостиную. Сложно описать перемену, произошедшую с ним. Странная эмоция, совсем не похожая на счастье или удовлетворение, осветила его лицо. В этом мимическом сиянии была смесь неброского, светлого восторга и гордой надежды. Нечто подобное умели изображать актеры в старых советских фильмах, когда смотрели в индустриальную даль.

– Есть смысл, Алексей! – он сверкнул зрачками. – И гибель не напрасна!

Мне его слова показались безумными.

– Может, приляжете, Тимофей Степанович? – спросил я.

– Какое ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ там, – он возбужденно потер ладони, – я теперь всю ночь спать не буду. А ты отдыхай! Набирайся сил…

Он действительно до утра не сомкнул глаз, лил на кухне воду, звенел чашками, ходил по коридору, напевая: «Нам нет преград ни в море, ни на суше, нам не страшны ни льды, ни облака…»

Рассветная дрема искажала слова, я навязчиво прислушивался, не понимая, откуда в песне взялось «пламя душистое», которое я бессильно рифмовал с «полотенце пушистое», и накрывался подушкой.

– «Пламя души своей, – тянул Тимофей Степанович, – знамя страны своей мы пронесем через миры и века…»

А утром в дверь позвонили. Пришли Таня и Марат Андреевич. Исполняя ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ данное вчера обещание, они накупили еды. Таня расторопно выгружала сумки. Что-то приглушенно говорил Марат Андреевич, а старик оживленно приветствовал каждый ложащийся на стол продукт по имени: «кура», «колбаса», «лук», «картошка», «огурчики», «сметанка» – так, что я, еще не вставая, ознакомился с содержимым холодильника. Тимофей Степанович громко одобрил всю снедь, простился, оставив меня на Таню Мирошникову. Марат Андреевич заскочил только на десять минут, чтобы помочь с сумками. Потом он убегал в клинику.

На балконе отчаянно звенели воробьи. Между шторами синели яркие проблески неба. Я и раньше замечал, что на солнечном свету во мне начинаются целительные процессы, и вечерняя ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ депрессия, подвергшаяся фотосинтезу, частично улетучилась. Где-то у соседей плеснуло радостным баритоном радио: «А-апять от меня сбежала последняя электричка, и я па шпалам, а-апять па шпалам иду-у-у-у…».

Я поднялся с дивана, с третьей попытки влез в штаны. На кухне Марат Андреевич, сидя за столом, листал «Аргументы и Факты». Таня, бросив обескровленную курицу на плоскую деревянную плаху, уже подступалась к тушке с ножом.

– Проснулись, Алексей Владимирович! – Таня старательно улыбнулась. Выглядела она измученной и постаревшей. На щеке у нее лиловел тщательно запудренный отек.

– Надеюсь, это не мы вас разбудили, – Марат Андреевич отложил газету. – Как самочувствие, Алексей?

– До сих пор ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ позавчерашнее в голове не укладывается… – хмуро сообщил я.

Таня на миг замерла, дрогнула плечами, всхлипнула и быстро поднесла к глазам руку, в попытке удержать набежавшие слезы. На миг ей показалось, что она справилась с эмоциями. Таня снова склонилась над разделочной доской, но, покачав головой, извинилась и быстро вышла из кухни. В ванной зашумел водой умывальник.

Мне сделалось неловко, что моя малодушная привычка открыто сообщать о своих проблемах довела до слез Таню. В конце концов, это она и остальные широнинцы лишились четырех близких им людей.

Таня вернулась, промытые глаза были розовыми от недавних слез. Вода смыла пудру ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ, и ушиб на скуле окрасился сливовой синевой.

Я еще не понимал, как исправить ошибку, и сказал, чтобы не молчать:

– Таня, не называйте меня, пожалуйста, по отчеству. И на «вы» тоже совершенно не обязательно. Просто – Алексей, или Леша…

– Тут я с вами не согласен, – деликатно вмешался Марат Андреевич. – Субординация, она очень предохраняет отношения и на качество дружбы совершенно не влияет. Обращение на «вы» – не дистанция, а бережное отношение к собеседнику, если хотите, резиновые перчатки – чтобы не занести инфекцию в дружбу… Вы не согласны?

– Целую философию развели, Марат Андреевич, – Таня, забыв о слезах, шутливо нахмурилась. – Давайте, и вашим, и нашим. Алексей… вы ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ как больше куру любите: «табака» или…

– Таня, вы знаете, я ненавижу курицу.

Она явно расстроилась:

– Не любите? – и беспомощно глянула на Марата Андреевича, словно искала у него поддержки. – Почему? Это же вкусно…

– Тошнит от одного запаха…

Таня жалобно взмолилась:

– А я так приготовлю, что курицей пахнуть не будет. С чесноком замариную!

– Алексей, вообразите, что это не курица, а, скажем, голова жирафа, – пришел на помощь Тане Марат Андреевич. – Экзотическая африканская говядина. Видите, тут рожки, рот… Смотрите, как похоже…

Таня рассмеялась, и я вслед за Маратом Андреевичем тоже улыбнулся – впервые за три дня.

Уже спустя несколько месяцев я поделился этими трогательными воспоминаниями ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ с Луцисом, сказав, что тогдашнее мое состояние напоминало мне мотивы культа Тескатлипоки, когда жертва, избранная жрецами как земное воплощение бога, окружалась царскими почестями, а потом обрекалась на заклание.

Денис воспринял это заявление серьезно и даже чуть обиделся за себя в том времени и за широнинцев: «Может, наше отношение к тебе и было похоже на индейские мистерии, но только с той разницей, что в конечном итоге жрецы принесли бы в жертву себя, а не воплощенного бога».

ТАНЯ

Еще в детстве я представил себе человеческий век подобием годового круговорота и разделил его на месяцы. Январь был белым, пеленочным младенчеством, февраль – ранним детством, с ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ его примороженным медленным временем. С марта по апрель длилась школа, институтская учеба условно приходилась на май. В свои двадцать семь, неожиданно, с горьким изумлением я заметил, что подходит к концу июнь моей жизни…

Как никого другого мне всегда бывало жаль «женщин августа». За их угасающий зной, за все еще лакомую переспелость, за эту курортность, близящуюся к концу. Уже приготовлены билеты на поезд, день, другой, и придет пора сложить зонтик, одеться и покинуть пляж зрелости, чтоб отъехать в сентябрь пятидесятилетних, оттуда в октябрь пенсии и дальше прямой дорогой в бесконечную зиму, в саван и могилу декабря, принимающего всех в свою ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ старческую группу «от восьмидесяти и выше»…

Таня Мирошникова была типичной «женщиной августа». В тот вторник я увидел ее совсем другой, не в маскировочном грубом костюме дачницы и не в боевом снаряжении. Она надела платье персикового цвета – желтое с оранжевым – теплые августовские краски. Стройная худенькая женщина с чудесными глазами – на солнце голубыми, на закате зелеными, в пасмурную погоду серыми. Тане очень шли распущенные волосы – каштановые, с блеском волны, если она их собирала в хвост, то в лице ее проступало что-то трогательно мартышечье. Сколько же ей было лет? Наверное, сорок… На выпуклом детском лбу проступили три параллельных морщины ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ, глубокие, словно линии судьбы. Трогательно смотрелись на чуть увядшей шее бусы – крупные белые драже фальшивого жемчуга.

Таня была учительницей, преподавала в школе физкультуру. Закончила она педагогический институт. Спортивная карьера Тани ограничилась первым разрядом по фехтованию, но это полезнейшее умение весьма пригодилось широнинской читальне.

Лет пятнадцать назад Тане сделали неудачный аборт, после которого она уже не беременела. Врачи и медикаменты не помогли, и однажды муж оставил ее. Привела Таню в читальню подруга покойной матери. Таня находилась на грани самоубийства, и сердобольная женщина своевременно это увидела и подарила Тане новую жизнь и большую семью.

Я уверен, моя быстрая акклиматизация на ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ новом месте во многом связана с чудным женственным обаянием Тани Мирошниковой. Человеком она была легким – улыбчивая, удивительно располагающая к себе, умеющая слушать. Она всегда хвалила и поддерживала меня, да и просто любила таким, какой я есть: впечатлительным, нервным, далеко не самым мужественным, только и название – «библиотекарь»…

Помню, в тот наш совместный вторник мы уговорились с Таней найти замену курице. Остановились на жареной картошке и рыбных консервах. Таня недолго поворчала и затем обязала меня составить на будущее список того, что я не ем, и жутко расстроилась, увидев, что в немилость попали щи и холодец.

Марат Андреевич ушел на работу, а ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ мы все утро вдвоем с Таней просидели на кухне. Она с интересом расспрашивала меня о прошлом. В отличие от Тимофея Степановича, ей ужасно понравилось, что я учился на режиссера. Я рассказал о своих былых успехах в КВНе, и она сразу начала уверять, что видела меня по телевизору, я отнекивался. Под конец Таня с воодушевлением сказала: «Алексей, вы творческая личность!»

Я сам предложил ей прочесть Книгу, и она восприняла это с большим энтузиазмом, хотя поначалу из вежливости говорила, что ее задача – охранять меня, а не читать Книгу.

Она уединилась в спальне. Я же бездумно бродил по квартире, листал с середины ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ роман Пикуля, затем дремал. Проснувшись, перебирал дядины музыкальные диски, сел за телефон. С третьей попытки я дозвонился домой. Застал маму. Я уже был относительно спокоен, и голос не выдал тревоги. Я как можно равнодушнее сказал, что в ближайшие месяца два – раньше не получится – попытаюсь решить проблемы с продажей квартиры. Мама сразу забеспокоилась: хватит ли мне денег, и я заверил ее, что глубинка оказалась очень дешевой, город в целом нравится, и в жилищной конторе встретились очень сердечные люди, обещавшие помочь с покупателем. Так я лгал, и мама, вполне удовлетворенная, просила меня держать ее и отца в курсе всех событий.

Едва я положил трубку ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ, из спальни вышла Таня. Я смутился, потому что не был уверен, слышала ли она мой разговор, впрочем, ничем не затронувший интересы читальни. Разглядев Таню получше, я сообразил, что ей не до подобных пустяков. На ее порозовевшем лице застыло выражение светлого умиленного восторга, направленного внутрь себя. Я неподвижно наблюдал это непонятное звенящее состояние и боялся лишним движением или словом потревожить его.

Таня приблизилась ко мне. Зрачки ее чуть прищуренных глаз плавали в волнующей чувственности, словно ее до того несколько часов изнуряли любовью, но какой-то принципиально иной, совершенно не телесной. Рот был приоткрыт, она дышала маленькими вздохами, сглатывала их ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ, отчего и в горле, и на губах рождались легкие, чуть липкие звуки, какие издает расклеивающийся поцелуй. Она произнесла с волнующей хрипотцой: «Все хорошо, Алексей…»

Когда ночью я украдкой полез за дядиными порножурналами, полистать на сон грядущий, то на очередном глянцевом развороте вдруг осознал, что вполне могу обойтись тем воспоминанием о Тане.

А через две недели, на четвертом дежурстве, она за завтраком сказала с дурманящей прямотой: «Алексей, не поймите меня превратно. Вы молодой человек, вам нужна женщина, и тут нет ничего стыдного. Вам тяжело находиться взаперти. Если хотите, я… Со мной, обещаю, не будет никаких проблем. И вы сами ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ себя лучше чувствовать будете, это же физиология, с ней трудно и глупо бороться. Наверное, это все звучит пошло… Это чтобы вам комфортнее было. На время. Когда поспокойнее станет, вы познакомитесь с кем захотите. Если же я вас шокировала или оскорбила, то извините, я знаю, что не совсем для вас подхожу, – и возраст, и, может, у вас на Украине девушка…»

Я, конфузясь, поблагодарил: «Спасибо вам, Таня…»– и благоразумно поостерегся воспользоваться этим предложением.

Дело в том, что буквально за несколько дней нечто подобное я выслушал от младшей Возгляковой, с той разницей, что она действовала без экивоков, напрямик. Сообщив, что перед прочтением Книги она ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ всегда сильно волнуется и потеет, Вероника закрылась в ванной и вышла оттуда голой. Глядя на нее, я был готов изменить свое пренебрежительное отношение к пышным формам. Передо мной предстала упругая гипсовая мощь парковой девушки с веслом, а не рубенсовский ожиревший пасквиль на тело.

В мелких солнечных каплях, сияюще-белая Вероника вначале посетовала на тяготы моего вынужденного одиночества и заверила, что готова делать все для моего, как она трогательно сформулировала, «мужского удобства». Говоря, Вероника вытиралась банным полотенцем, причем делала это с непередаваемым бесхитростным жеманством.

Я взволнованно косился на небольшие яблочно-круглые груди и крепкий широкий живот, на ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ мокрую курчавую гроздь у основания могучих бедер Вероники, но осторожность победила искушение. Я был уверен, что меня просто пытаются привязать к читальне женщиной.

Довольно топорно я перевел разговор на дядю Максима. Прием удался, Вероника сразу посерьезнела и оделась. Потом она читала Книгу, ей было не до разговоров.

Следующим утром Возглякову сменял Марат Андреевич, и уже перед уходом, в дверях Вероника шепнула, что ее предложение по обеспечению моего «удобства» остается в силе.


documentafbrttp.html
documentafbsbdx.html
documentafbsiof.html
documentafbspyn.html
documentafbsxiv.html
Документ ТИМОФЕЙ СТЕПАНОВИЧ